Звезда «Ландышей» Денис Степанов о зависти к своим персонажам и мечте, чтобы Достоевский снял кино

Woman.ru: На съемках «Ландышей» вы сразу снимали финал — это как начать книгу с последней главы. Не было ли чувства, что играть дальше стало неинтересно, ведь вы уже знаете, чем все закончилось для героя?

Денис Степанов: Впереди было столько всего, что хотелось продолжать! Сюжет для меня вторичен, важнее сам процесс.

Есть ли кино, которое вы пересматриваете раз в год и каждый раз находите для себя что‑то новое?

Денис Степанов: Обожаю сцену кастинга в фильме «Малхолланд Драйв» Дэвида Линча — каждый раз смотрю, затаив дыхание.

Вы как‑то говорили, что мечтаете сыграть у Достоевского

Денис Степанов: Сценарий я буду смотреть обязательно. Ведь его писал не Достоевский, и снимать будет не он.

С какими необычными людьми (не актерами) вам бы хотелось поговорить для будущего спектакля?

Денис Степанов: Есть идея сделать спектакль про спелеологов — очень хотел бы попасть к ним на пещерные сборища.

Вы назвали роль Керубино у Марка Захарова в «Женитьбе Фигаро» — безумной. Как работа с мастером, который ломал классику, повлияла на ваше понимание театра?

Денис Степанов: Актеры «Ленкома» любят повторять: «Как завещал Захаров, залог хорошего спектакля — когда „быстро и громко“». Но они часто забывают, что Захаров говорил эту фразу, добавляя: «Если не выходит талантливо». Роль Керубино мне удавалось играть талантливо около трех лет. Потом я понял, что из нее вырос — и тогда оставалось играть только «быстро и громко».

Наверное, если бы я выпускал этот спектакль, можно было бы расти вместе с ролью и постановкой. Но этому спектаклю уже больше 30 лет — он стал «музейным экспонатом», а не живым организмом. Поэтому важно, чтобы экспонат сохранялся в первоначальном виде. Это сильно ограничивает актера. Приходится постоянно оставаться в рамках заданной формы.

Театр «Ленком» в целом изменил мое восприятие театра. Я понял, что театр — это фабрика, на которой иногда случается волшебство. И фабрики в нем порой больше, чем волшебства. Захарова при жизни я не застал: я пришел в театр через год после его смерти. Поэтому я узнавал великого режиссера, проходя через рисунки ролей в его спектаклях. Через них я понимал, как он мыслит и как общается. Он любил постоянно менять ритмы, не давая зрителю опомниться, уносил его ураганом в спектакль. Он мастерски сокращал тексты: например, вырезал многие слова Керубино. И я понимаю, зачем — это нужно играть, а не проговаривать.

Вы сказали, что роли — это инструмент познания себя, который подсвечивает сильные и слабые стороны. Была ли у вас роль, которая открыла в вас что‑то, о чем вы не подозревали?

Денис Степанов: Каждая роль что‑то открывает во мне, если я к этому готов. Например, роль Кирилла в «Ландышах» показала мне, что я могу быть весьма неприятным человеком — каким в жизни не являюсь.

Вам нравится и находить в персонажах себя, и уходить в чужую природу. А какой процесс для вас сейчас ценнее как для художника: через роль обнаружить в себе новую черту или, наоборот, спрятать себя, чтобы полностью создать другого?

Денис Степанов: Себя не спрячешь, если не менять внешность с помощью грима. Сейчас мне интереснее искать и открывать в себе другого — так можно играть разных персонажей.

В работе над Поприщиным для спектакля по повести Н. В. Гоголя «Записки сумасшедшего» вас зацепила мысль, что одиночество приводит к безумию, но дает ощущение полета. Не боитесь ли вы «застрять» в таких тяжелых материях?

Денис Степанов: Смотря как это играть. Мне помогает школа Анатолия Васильева. Театр делится на ситуативный и игровой.

• Ситуативный — когда в основе конфликта лежит ситуация, а вслед за ней возникают эмоции. Актер проживает роль, и его герой не знает, что его ждет (этому учил Станиславский).

• Игровой — когда в основе лежит концепт: философская идея, что‑то абстрактное. Это театр речей, где актер действует словом. Здесь важно, что актер и его герой знают заранее, что их ждет, — и идут от финала.

Пример: герой страдает и умирает. Если играть по принципам ситуативного театра, перед нами будет слабый, жалкий человек. Если играть в игровом ключе, исходя из того, что будет дальше (а дальше он освободится от мучений и попадет в рай), то герой, умирая, может стать сильным — в нем проявятся воля и стержень, и зритель испытает куда более сильный катарсис. Гоголевские «Записки сумасшедшего» — это игровой театр. Так что я не пытаюсь сойти с ума, и поводов «застревать» в тяжелых материях нет.

Кирилл, Поприщин и Керубино — все очень разные. Кого из них было интереснее всего изучать и вживаться в роль?

Денис Степанов: Поприщин — это роль мечты для актера. В этом материале можно купаться и вечно открывать новые глубины.

Вы сказали, что через роли познаете себя. А какая черта в ваших персонажах вызывает у вас зависть?

Денис Степанов: У Керубино — беззаботность и радость существования.

У Поприщина — способность быть ребенком и безусловно любить.

У Кирилла — умение давать взятки без зазрения совести.